Это были его

Это были его вос­поминания, и они не могли стать моими — я об этом слышал, а с ним это было, было не игрой, не поиском слов или подбором рифм, а работой, которая мучитель­но и запутанно соединяет и с незнакомой землей, и с чужими людьми. Барак пустел рано, еще затемно, еще до восхода зимнего солнца, но вечерами здесь засыпали долго и трудно. Мой сосед, сумрачный паренек, недавно полу­чивший новую «татру», поднимался к ней среди ночи, курил, потрескивая едкими щепками «Прибоя». Однаж­ды поутру он вернулся с разнарядки и сказал неожи­данно весело: «На станцию грузы пришли. Строймате­риалы. Будем бить зимник к железной дороге», — и все тогда посмотрели на сиротливую тень недостроенно­го дома... Первого дома несуществующего города, у которого было только название — Аркалык... На журнальной фотографии разноэтажные дома вы­строились причудливо и многоцветно, словно смешан­ный hi синий лес. Первый рейс, помню, зимой   был, — вспоминает Петро. — Шли, как в корыте: колея глубокая... — Весь Казахстан я на этих «зилках» объехал. Да а... А попал на Копду — знаешь, где первую нефть в Тюмени нашли? — и угодил в бурение. Потом еще смеялся — никуда от судьбы не уйдешь. Братан — шах­тер, да и я до армии уголек рубил. Так вот, братан меня всю дорогу пилил: «Мы потомственные горняки, а ты...» А меня, и верно, все в пампасы тянуло. Теперь выходит — тоже горняк, — заключает Петро.