|
Выспавшийся после вахты, старательно и неумело выбритый, одетый в серенький пиджачок поверх синего спортивного свитера, он хотел бы выглядеть безмятежно и сдержанно, однако напряжение во взгляде, с каким ловит  он каждое движение мастера, суетливое мельтешение рук, независимо от его воли, перекладывающих старые газеты на столе, выдают его беспокойство и нестерпимое, мучительное желание о чем-то спросить.
— Гаврилыч, — вновь начинает Калязин.
Мастер задумчиво разглядывает старые суточные рапорта.
— Чего тебе? — не сразу откликается он.
— А если... если кто из бурильщиков в отпуск уйдет, то тогда как?
Вертолет проходит над самой крышей балка. Хлопают двери, дребезжат стекла. Отдав замок и сбросив трубы, машина не взмывает вверх, а, сипло посвистывая, прижимается к земле, выбирает островок посуше, осторожно мостится, словно наседка, устраивающаяся на яйцах. Свист стихает, но винты продолжают вращаться; на траву падают два чемодана, рядом с ними появляется человек в длинном кожаном пальто и маленькой шляпе, которые принято называть тирольскими.
· Явился, красавец! — вдруг повеселев, говорит мастер. — Ну, смелей, смелей, приди в мои объятия...
Как же ты решил, Гаврилыч? — торопливо спрашивает Калязин.
|
