Выше лебедки

Выше лебедки буровая была залита окаменевшим уже раствором, над головой болтался, покачиваемый вет­ром, наполовину оборванный плакат: «Не загромождай­те приемный мо...» Загромождать было нечего. Метрах в тридцати от устья, по вершинам неправиль­ного квадрата, стояли на санях четыре ручные лебедки. Остывшие тракторы, словно якоря, удерживали сани на месте. Когда тросы были закреплены, Григорьев что-то крикнул < Корее всего, прокричал свое любимое: «Ва­лите вы все к чертовой матери!» Мы отошли к флажкам. Подшибякин стоял рядом. Я был в экспедиции его отца в тот год, когда разлив­шаяся река затопила вертолетные площадки и Василий Тихонович повел к разведочным буровым караван су­лои по протокам, по рукавам, по перекатам, через кус­ты н чапыжник, (/только прошло времени, но мне не за­быть, как забрызганный грязью водомет, переползая че­рез отмсти, притулился к высокому берегу, на котором стояла буровая Сани Анищенко, и 11одшибикин, спрыг­нув с палубы, невозмутимо побрел по густой воде... — Я знал вашего отца, Слава,— сказал я Подшибякину. Отца? Отца все знают...— вздохнул Подшибякин и уткнулся взглядом в устье тринадцатой буровой. Мы стояли у флажков и напряженно вглядывались н маленькую фигурку у подножья вышки. Григорьев лег­ко перебегал от троса к тросу, трогал его рукой, стара­ясь определить натяжение,— нет, не стараясь определить, а определяя, потому что превентор неожиданно вздрог­нул, приподнялся над устьем и ровнехонько застыл, слов­но в стоп-кадре.