Это октябрьский полдень.

Это октябрьский полдень. Гриша молча ходит вокруг ротора — бездействие уг­нетает его еще больше, чем отсутствие результата,— по­том решительно становится к тормозу. От лебедки под­нимается запах паленой шерсти, пол вздрагивает под ногами, беснуются стрелки гидравлического индикатора веса, но инструмент неподвижен. ·    Осторожнее, Григорий,— шепчет Калязин. Тот, конечно, не слышит, но словно откликается: ·    Вот только сейчас... Он включает ротор. Снова пахнет паленой шер­стью— Гриша увеличивает нагрузку. Нет, бесполезно. Гриша в сердцах вырубает ротор, и тут... Все это заняло мгновение—квадрат стремительно раскрутился и замер, но буровой шланг и тали были уже переплетены, перекручены, словно моток ниток, которыми всласть поиграл полный сил и жизнерадост­ного нетерпения молодой котяра. Гриша недоуменно смотрит на Клязина, тот на Гришу. Пружина,- неожиданно сообщает Вовка Мака­ров.- Конеп прихвачен, и вращение ротором не давало вращения инструменту, он только пружину набирал. А когда ты ротор выключил, пружина распрямилась. — Верно! — радостно говорит Гриша, хотя, вооб­ще-то, радоваться нечему.— Чувствуется школа Ка­лязина.    — Да он учился, когда я уже не преподавал в этом проклятом ПТУ,— бурчит Калязин.— Вечно ты, Григо­рий...