И она, удивительно равнодушная к этому и даже совсем не думая о Вовке, опять посмотрела в ту сторону, где золотились далекие плесы, загадочно мерцала вода и
одинокая лодка скользила вниз по течению, оставляя за собою хорошо приметный след. И вдруг такая тоска навалилась на Светлану, такая любовь к этому миру природы, что так доверчиво и доступно лежал у ее ног, полный неистраченных сил, первозданной красоты и целомудрия, так больно Светлане сделалось и за себя и за эту землю, что она быстро закрыла лицо руками и тихо заплакала. Без слез заплакала, в самом горьком ижевском отчаянии, вздрагивая худенькими плечами и вытянув тонкую шею с маленькой родинкой чуть ниже левого уха.
И так же быстро она успокоилась и встретила Вовку лихорадочным блеском сухих глаз. И такой вот разговор у них получился:
— Ждала?
— Ты что же, мне не рада?
— Почему...
— Да я по тебе вижу.— Не знаю...
— Я еле-еле капитана уломал.
— На три дня отпустил.
— Фу, жарко. Может быть, ты меня домой пригласишь?
— Пойдем.
— Ну и глухомань у вас тут. От тишины подохнуть можно.
— Можно...
— Да ты что сегодня такая? Ты и правда меня не ждала?
— Ждала, Вовочка, ждала. Пойдем скорее, мне страшно пить хочется.
— А капитан все не соглашался. Так я ему бутылку коньяку пообещал поставить. А он и говорит: «Кто ate за тебя вахту стоять будет, фарватер здесь сложный, а одному трудно». Тогда я ему для сына полный наборчик Высоцкого пообещал — он и растаял.
Вовка искоса поглядывал на Светкино лицо, на ее худенькую шею и, чувствуя внезапное смущение, все говорил и говорил: о капитане, о себе, о сложностях лоции и кочующих мелях.
А Светлана шла рядом с высоким, красивым Вовкой совершенно безучастная к его словам и лишь хотела побыстрее очутиться дома, чтобы кончились наконец любопытные и понимающие взгляды встречных женщин.
Долго летом опускаются на Амуре сумерки.
