Савелий с Суреном сидели па плашкоуте и следили за тем, как жиденькой цепочкой потянулись люди из деревеньки к пристани. От Амура утренней прохладой несло, вершины сопок еще зябко в туман кутались, и вообще, было то время, когда ни день, ни ночь, а что такое — одному богу известно.
— Если сейчас траву не взять, — говорил Савелий, — то потом не трава будет, а наказание для скотины. Она и теперь-то не сахар, известно, какие корма на кочках растут, а уж если задубеет, перестоит... — Савелий безнадежно махнул рукой и далеко сплюнул.
— Правильно говоришь, — Сурен потирал острые, высокие колени, кивал узкой и длинной головой, — пропадет скот, без молока останемся.
— Продавать буренок придется. А продать, известное дело, пустяк, да потом купи попробуй.
— Хо! Продать, говоришь? А кто купит? Ты хочешь в начале зимы продать осла ослу. Теперь дураков нет. На мясо пустят, месяца два одно мясо кушать будем, а потом зубами щелкать.
— Вот-вот, а потому и надо траву сейчас брать. Голому любая рубашка впору.
Так они сидели и беседовали, а потом Сурен пошел в рубку своего катера, и долгая, бархатистых оттенков сирена плотно легла на воду, упала на сопки, деревья, огороды и заспанных людей. И сразу же из-за поворота выскочил леспромхозовский «газик», битком набитый косами, вилами, граблями, бидонами с водой и ящиками с провизией.
Ванька, сволочуга такая, — пронзительно кричала с берега Сонька-Бубонька старшему сынишке, — я кому сказала дома сидеть! Ты чего за мной как репей таскаешься?
— Ага, — сонно чесал Ванька круглый живот, — я тоже хочу.
— Я вот тебе как захочу, так ты у меня три дня на заднице сидеть не будешь.
— А я тогда скажу, кто к нам вчерася приходил, — равнодушно пригрозил Ванька и босыми ногами в песке переступил.
Сопька-Бубонька тревожно оглянулась, и склонилась к Ванюшке, и что-то быстро зашептала. Видимо, она что-то пообещала ему, ибо Ванюшка согласно кивнул, развернулся и потопал назад, в деревеньку.
