Сережа сидел на кучке сена и пересыпал из руки в руку

— Здравствуй, Светлая. — Здравствуйте, — опустила голову Светлана и замок па курточке вверх потянула. И уже чувствовала, понимала, что не может без этого голоса, без этих грустных, все понимающих глаз. И показалось ей, что с того дня, когда она впервые увидела Сережу, целая вечность прошла. А она всю жизнь прожила и как-то напрасно прожила.— Знаешь, Света, — заговорил Сережа и присел на корточки и заглянул снизу вверх ей в глаза, — а мне без тебя тяжело. Честное слово, тяжело. Мне тебя все время видеть хочется. Знаешь, смешно получается, но я всякие молитвы придумываю, чтобы ты мне случайно встретилась. Например: «Господи, ну пусть она сегодня в магазин придет, пусть ее к больному рядом со школой вызовут». А иногда и без высших сил: «Хоть бы ребята на меня бревно уронили, и я бы ее увидел». Понимаешь? Такие дела, Светлая. Больно было Светке, и хотелось погладить Сережины волосы, руку погладить и сказать что-то хорошее, и по деревне пройти, и чтобы его рука на ее плече лежала. И она знала, что с ним бы ей стыдно не было, а было бы легко и просто. Просто и легко. — Не надо, Сережа, — впервые назвала она его по имени, — зря вы так обо мне... думаете. Напрасно. И ни к чему это. Вам скоро уезжать, а я замуж выхожу. Вам бы раньше приехать. Прошумел ветерок, колыхнул не скошенные еще голубые травы, и низко прогнулись они, обнажая белесые корешки. И по-вечернему зябко стало от близкой воды, от ветра, от красного диска солнца, которое медленно опускалось за сопки, по метру уступая землю сумеркам. — Ох, Светлая, — сказал Сережа, — не надо мне было приезжать к вам. А раз приехал — я тебя так просто не отдам. Ты ведь меня совсем не знаешь. У меня отец латыш, а мать хохлушка, преупрямый народец... Зачем ты так торопишься? — Не знаю, Сережа. Я и сама ничего не знаю, — и опять с тоской повторила, — тебе бы раньше приехать. — Раньше я не мог. Я не знал. А знал бы — приехал. Обязательно приехал. — Сережа сидел на кучке сена и пересыпал из руки в руку сухую, опаленную солнцем землю, и Светлана присела рядом и прямо в Сережкины глаза посмотрела. И в них глухая тоска стояла, недоумение и боль в них были. И Светка совершенно не знала теперь, что ей делать, и в ней боли не меньше было, а больше, наверное. — Сережа, да ведь столько девчат вокруг.., — Да? И она смутилась от глупости своих слов, которых не надо было говорить в эти минуты. А люди, сидевшие в ожидании катера под зародом, чему-то смеялись, и опять главенствовал над ними звонкий голос Соньки-Бубоиьки, которая давно вошла в силу слова и помнить не хотела о том, что некогда мотоцикл растычкой называла. А может, веселилась она так и была вся как-то нараспашку потому, что рядом был Иван Иванович Белобородов, а его жена, сухая и длинная баба с желтыми висками, теперь сидела дома и зло поглядывала в оконце, выжидая мужа. — Ты его и в самом деле любишь, Светлая? — Не знаю, Сережа. Не надо меня так спрашивать. Я ведь и правда не знаю... В прошлом году школу тоже ваши строили, а тебя вот не было? — Я в другом отряде был. На путину ездил. На Сахалин. — И значок тот сахалинский?