Из одной такой зарубки проклюнулся на свет крохотный отросток, и Светлана до физической боли ощутила, как трудно далась старой березе эта новая жизнь.
Потом отец косил траву на ночь для Чалки, и Светлана охапками носила ее в повозку, задыхаясь от аромата щавеля и раздавленной земляники. Трава была мокрой,
тяжелой и сочной, сочной даже на взгляд. И Светка, дурачась, поднесла пучок травы Чалке. И когда лошадь, захватив траву мягкими сухими губами, хрустнула ею, выталкивая языком мундштук уздечки, Светка и себе набила полный рот клевером и старательно пережевывала, ничего, кроме пахучей горечи, не ощущая. Но она и теперь (столько лет прошло) хорошо помнит этот горьковатый вкус и бархатистый омут лошадиного глаза с маленькой слезинкой в углу.
Подошел отец, и она сразу угадала его горькую и тоскливую мысль и притихла, стыдясь за дурачество и за свое счастье в этот вечер.
— Д...два г...года назад, Светка, в этот день наша мать померла.
И пропала Светкина сказка, которую она так счастливо нашла в такой несчастливый для них день. И припомнился такой же день и румяные шаньги с морковкой, которые не хотелось есть. И еще старухи в доме тихие, вкрадчивые, черные, их плаксивые голоса: «Сиротиночкой-то ты осталася, кому головушку приклонишь, кому пожалиться пойдешь, девонька ты наша сердешная, сиротиночка горемычная».
А потом маленький холмик на деревенском кладбище, аккуратно обложенный дерном, и подергивающееся плечо отца — тоже контузия, а теперь еще... Она прижалась к нему и хотела плакать, а слез не было. Она морщилась, стараясь выдавить хотя бы слезинку, — слез не было. Они пришли позже, значительно позлее, долгими зимними ночами, в холодной, одинокой постели.
И так все и переплелось в Светкиной жизни, радостное с печальным, веселое — с больным.
Прошлым летом приехала в первый в своей жизни отпуск. Отец па вокзале встретил. Обнялись, расцеловались, и все молча, и молча до дома доехали. А дома по ставил отец вареную картошку с груздями на стол, поллитровку достал — и опять они ни слова. А как выпил отец стакан залпом, уронил голову с серебром на висках и заплакал, задергалось у него плечо.
— Эх, Светка, к...кабы мать-то посмотрела теперь на тебя.
Светка выскочила из-за стола, упала перед отцом на колени, прижалась к его ногам и тоже в плаче зашлась. А мать-то с портрета па стене на них смотрела, а на выцветшем от времени покрывале — ее штопка, под швейной машинкой салфетка с ее вышивкой крестом, клеенка с протертыми углами — ею куплена. Как же отец-то силы находит здесь жить?
Вечером, когда уже завершил Белобородов зарод и стоял он среди луговины громадным, красивым, настоящее архитектурное сооружение полей, к Светлане подошел Cepeжa. Весь день ждала Светка, а он не подходил. И словно бы далее сторонился ее. Уезжал со своей волокушей на дальний конец луговины, ворочал тяжелые павилышки, молчал — и не подходил.
А теперь подошел, пыльный, загорелый, от чего еще белее казались его волосы.
