Потом мы долго ехали

Потом мы долго ехали тундрой, и постепенно, по мере того как мы удалялись от побережья, выше и гу­ще становились травы, а поляна морошки, уже схва­ченной утренниками, была как затаенная улыбка (кто не бывал на Севере или Дальнем Востоке, тот никог­да не узнает, что это за ягода) — рассказать ее не­возможно. Мы ползали по мокрой траве, и колени бы­ли мокрые, и локти были мокрые, а зубы вязала пря­ная стужа... Путь перегородила река. Вездеход осторожно сполз с пологого берега в воду и, погрузившись по ду­ги чуть скошенных крыльев, медленно поплыл, растал­кивая неровные волны. Еще полчаса — и в стреми­тельных сумерках   показались огни седьмой   буровой. Выстроившись цепочкой на шатких мостках, мы молча перекидали в отведенный вахте балок рюкзаки и кастрюли, спальные мешки и самодельные электро­плитки. Затем, выхватывая друг у друга молоток, при­нялись вбивать в стенки разнокалиберные гвозди. Че­рез час балок казался давно и надежно обжитым: болтались на стенах куртки, штаны и рубахи, в углу пристроился «Ветерок» и, бормоча, гнал теплый воз­дух, окна были завешены зелеными обрезками бур-укрытия скорее по привычке, оставшейся от белых но­чей, чем по необходимости,— дни-то уже незаметно со­шли на нет.