Стоит она, деревенька, огородами к Амуру, и досужие любители палубной природы порой диву даются, мол, что же это за огородная пристань такая, и спешат к вахтенному
матросу за разъяснениями. И малый с синей повязкой на рукаве, засветившись от удовольствия красноватыми прыщами на лице, начинает длинно и путано что-то объяснять. Он и сам толком не знает, что это за пристань такая, зачем она здесь, кому нужна, а потому хмурит белесые брови и несет что-то об охотниках, гималайских медведях и, подумав самую малость, даже об уссурийских тиграх.
— А вот как пройдем еще три часа, — заканчивает малый, — то будет ба...альшая деревня. Там можно кету купить, а то и корюшка бывает. С пивом — одно удовольствие. — И тут же матросик торопливо бросается к сходням, так как басовито пропел гудок и единственный пассажир, сошедший с теплохода, давно поднялся на берег и теперь смотрит вниз, на теплоход и па то, кате седой одноногий шкипер плашкоута Савелий отдает концы.
Кормой теплоход медленно отпячивается от пристани, из белой трубы вырывается копоть, он разворачивается, дает еще один протяжный гудок и, лениво покачиваясь, спешит дальше. Волны от теплохода ударяют в борт плашкоута, и Савелий, аккуратно складывая трапы, широко отставляет деревянную ногу, чтобы лучше сохранить равновесие.
В тот день теплоход уже почти скрылся за крутой излучиной, когда па плашкоут взбежала маленькая смуглая девушка. Она в растерянности посмотрела на белое, призрачное, теперь лишь смутно напоминающее теплоход, и устало присела па скамейку. В зеленой рубашке с закатанными рукавами и белых брюках, с короткой прической и обиженно оттопыренными губами, она сильно смахивала на мальчишку-подростка. И действительно, женского в ней было разве лишь длинные, густые ресницы да ямочки на щеках.
Савелий почти с раздражением смотрел на девушку и едко думал: «Ну надо же, ни кожи, ни рожи, пи грудей, ни заду, а туда же, любовь крутить.
