Возвращался Веселок поздно. Было уже совершенно темно, и у самых палаток ел не удержался па камне, грохнулся наземь. Именно так все и бывает; правую ногу
прострелила острая боль, и он понял, что заработал очередное растяжение связок, кажется, третье, но первые случались при прыжках.
В горячке Веселок почти не почувствовал боли, по оп знал, что к утру ногу разбарабанит и ходить будет нельзя. И это в тот момент, когда близилась решающая схватка с огнем.
— Вот какие пироги-то, — с неодобрением качнул головой Несговоров, — с парашютом прыгаешь, и ничего, а тут оступился — и пожалуйста тебе. Так вот оно и на войне случалось: иной все по окопам остерегается да за спины товарищей норовит спрятаться, а смотришь — прихлопнули его. А другой-то во весь рост на танк попрет, и ничего.
Жилистый, прямой, Несговоров сидит у входа в палатку и смотрит на Веселка. Вид его живописен. Выцветшая энцефалитна от ворота к правому боку разодрана, из-под нее выглядывает грязный тельник, почти половины левого рукава нет. брюки во многих местах прожжены, и в дыры просвечивает бледное тело. Вдобавок ко всему, физиономию Несговорова украшает огромная лиловая ссадина на лбу.
— Ты что же, на войне был? — недоверчиво спрашивает Веселок, откладывает в сторону маршрутную карту и с любопытством смотрит на хмурое лицо Несговорова.
— Что, не похоже? — усмехнулся Степан.
— Я как-то не думал...
— И правильно делал, — отрубил Несговоров. Он полез в карман, долго раскуривал папиросу, сгорбившись над крохотным огоньком в руках.
Неожиданно громкий смех донесся со стороны костров.
— Вот люди, за день наработаются, как волы, а отдохнули малость, и тут же тебе смех, веселье, — не то удивленно, не то осуждающе сказал Несговоров.
— А ты что же туда не идешь? — кивнул Веселок головой в сторону людей.
— Я вот пятый год в пожарниках хожу, — словно не слыша Веселка, глухо сказал Несговоров.
