Такую пакость на тайгу навести по своей лени, это как же называется, кто ж такое простить может. И Митрич угрюмо молчал, шагая вперед и не обращая внимания на жалобы Савелия.
На самом выходе к перевалу, когда уже и голоса людей послышались, Савелий сел на поваленную сушину и с угрозой сказал:
— Митрич, последний раз добром прошу, — он на мгновение остановил свои острые глазки на Митриче и, словно бы ненароком, ловчее перехватил топор. — Отпусти меня за ради христа. Пришлый я человек, как пришел к вам, так же тишком и уйду, и ни одна душа про окаянный пожар не проведает.
— Ну а, скажем, не отпущу, — пристально вглядываясь в Савелия, неторопливо прогудел Митрич, — что тогда мне будет?
— Тайга большая. Вдарю топором и...
Бросив повод, Митрич широко шагнул к Савелию и одним махом руки сорвал его с сушины. Громадный, почти на голову выше Савелия, Митрич в эту минуту был страшен, и Савелий сдался.
— Пошли...
На перевале Митрич долго пил чай, степенно рассказал Глюку о пожаре, а затем, закурив и широкими струями пустив дым из ноздрей, спокойно сообщил:
— Я тебе, Николай, и поджигателя привел.
— Какого поджигателя? — не понял Глюк, с любопытством глядя на Митрича, которого знал уже несколько лет.
— А вон, — кивнул Митрич па безучастно сидящего в стороне Савелия, — он и запалил, стерва. Поленился костерок ладом притушить.
И столько презрительного осуждения было в голосе Митрича, что Глюк понял, старик не шутит.
— Будем судить, — нахмурился Глюк. — У нас на этом пожаре человек погиб.
— Ну и я ему так же говорил, — вздохнул Митрич и ушел за палатку, где тихо звякала удилами стреноженная лошадь.
Савелия отправили первым вертолетом. Слух о том, что нашли поджигателя, мигом облетел всех людей па перевале. И когда Савелий, низко опустив голову, на кривых ногах вышагивал к вертолету, за ним следили десятки неприязненных глаз.
— Тут бы его и удавить, — пробурчал Несговоров, а Родька, растолкав толпу, прямо метнулся к Савелию и схватил его за грудки:
— А мы с тобой еще и по-свойски поговорим, дяденька, мы тебе за Юркину смерть свой суд сделаем.
С трудом оттащив бешено вращающего белками Родьку, Глюк подтолкнул Савелия в спину:
— Грузился бы ты побыстрее, папаша, а то ненароком и голову оторвут.
И Савелий заспешил, а хлопнув дверцей вертолета, с облегчением вздохнул, отыскивая глазами парня, чем-то пoxoжегo на цыгана.
Славка Звонков должен был лететь в Таежный последним рейсом. Всю группу срочно вызвали в Хабаровск. В ожидании вертолета он сидел у костра и мял в руках свой знаменитый шлем.
— Понимаешь, — говорил Славка пристроившемуся на опрокинутом ведре Веселку, — ведь он перед прыжком говорил, что тебе непременно надо намять бока. Что ты окопался на своем понсаре и знать ничего не хочешь. Понимаешь?
Славка растерянно смотрел на Веселка. Волосы падали на глаза, и он нервно отбрасывал их рукой.
— Страшнее всего то, — сказал Славка, — что прыгнуть последним мог и я. Понимаешь? Простая случайность — и тебя нет. Страшно. А оп в этот день все шутил и вспоминал тебя.
— Да брось ты скулить! — обозлился Веселок. — Ну чего ты скулишь? Ты знал, куда идешь работать, Юрка знал и я, да и вообще все. Ну так и нечего скулить...
— Н... нет, — покачал головой Славка, растирая руками колени, — это не то... Это дурацкая философия. Так в жизни быть не может. Ты, Веселок, тоже боишься, я все вижу. Да и все перепугались после Юрки... Только одни это скрывают, хотят мужественными выглядеть. Понимаешь? Мужественными. А я не хочу. Я приеду в Хабаровск и подам заявление на увольнение. И начхать я хотел на то, что обо мне подумают. Пожарники! Герои! Это только придурковатый Родька радуется при каждом прыжке. — Славка захлебывался словами, он наклонился к лицу Веселка и почти уже кричал: — А я поступлю на подготовительные курсы, я буду учителем, Веселок, а не паршивым пожарником!
