— Это может плохо кончиться, — угрюмо сказал подошедший Глюк, — очень дрянная видимость, ветер усиливается. И потом — сюда верховик идет. Парашютистов может снести на пего...
— Николай Васильевич, — поморщился Сиводед, — до чего вы доработались, я же видел. Сотни гектаров леса потеряны. С нас спрашивает Москва.
Гул нарастал. Казалось, от этого неумолчного гула сотрясается перевал. Сиводед нервно передернул плечами.
— Вы же сами понимаете, — более миролюбиво сказал он, — Веселов валяется в палатке. Люди остались без руководителя и вряд ли смогут удержать огонь. Нужны опытные пожарники...
Сиводед не договорил и прислушался. Теперь уже явственно слышался треск деревьев, над перевалом взметнулось черное облако дыма, прорезанное острыми жалами пламени.
— Последний день Помпеи, — тихо пробормотал Сиводед, вытягивая шею в сторону пожара. — Однако нам нужно посмотреть, каково положение дел на других участках.
И оп торопливо зашагал к вертолету, подавая пилотам знак включать двигатель.
— Я остаюсь здесь, — крикнул ему Глюк.
Несговоров был зол. В такие минуты Мухомор побаивался его и старался реже попадаться на глаза. Степан метался по кромке, рубаха пузырилась за спиной. Мухомор, глядя на его длинную, костлявую фигуру, покачивал головой. «В чем душа держится, — мыслил Мухомор, — одно зло только и осталось. Злом и живет человек, а так бы каюк».
Добротная широкая кромка петляла по перевалу. Была она сработана чисто и на совесть. Через каждую сотню шагов Несговоров расставил людей караулить свой участок. Только сейчас Степан оценил сообразительность Веселка. Кромка тянулась не прямо, а петляла, избегая густых зарослей, огонь сникал, не достигая ее. Теперь нужно было не упустить одну-единственную искру, маленький уголек.
Шесть куполов парашютов повисло над перевалом. Самолет, «отбомбившись», лег на обратный курс.
