— Порой надоедает, бросить хочу, а не могу, что-то меня возле этой стихии удерживает.
Оп замолчал, и Веселок почувствовал, как туго, но упорно теснятся мысли в голове Несговорова. Мужик что-то хотел сказать и недоговаривал.
— Мне вот как-то веселее па пожарах становится, я словно снова на фронт попадаю, и чем больше риска, тем лучше. Мне драться хочется, понимаешь. — Степан стиснул кулаки и, огромный, лохматый, подался всем корпусом к Веселку. — Если б сказали мне, иди вон к той сопочке, в этом смысл твоей жизни, я бы всех к черту со своей тропы посшибал, но дошел, а так что, копаемся потихоньку.
— А как же ты на войне, там-то уж цель была?
— В том-то и дело, — оживился Несговоров, — там цель была, да еще какая! За войну из Несговоровьтх я один остался. Больпгио у меня счеты к немцу были. Да не все довелось свести.
Он надолго замолчал, и Веселок думал, что уже не заговорит, но он продолжал:
— По всем статьям я на той войне остаться должен был, ан нет, не судьба, видимо. А уж в какие переделки не попадал. В корыте Днепр форсировал, знатных «языков» брал, три раза в разводку боем ходил, и ничего. Она, шельма-пуля, словно обходила меня. Берегла зачем-то, а вот и, выходит, зря! Может, кто достойный понапрасну сгинул, а я вместо него белый свет копчу.
— Ну, это ты зря, — горячо возразил Веселок, — каждый по-своему жизнь строит, и пожарники — люди.
— Брось ты это, — махнул рукой Несговоров, — меня агитировать не надо. Я идейный. А к чему разговор веду: на меня ведь, знаешь, как какой стих найдет. Вот и в тот раз, на поляне, я уже видел, что кругом горит, а мы как заводные на кромку бегали. Бесполезной работой занимались. Зло меня взяло и в первую очередь на тебя. Думаю, мальчишка, ни хрена не соображает, а туда же — пожары тушить. А потом уже, при верховике, разобрался, что к чему. Ну и... — он не договорил и опять махнул рукой.
— Как нога-то? — круто переменил он разговор. — Не легчает?
