|
Пропали у них скованность и напряжение каждого мускула на лице, а маленький белобрысый паренек в кепи хохотал ничуть не меньше Родьки. Веселок глянул на Елкина и только теперь понял, что разговор этот летнаб затеял не случайно. Тогда он наклонился к нему и тихо сказал:
 — Сирену не включай, ну ее к черту. Я и сам до сих пор ее рева боюсь.
— Добро, — согласно кивнул Елкин.
Веселок прильнул к иллюминатору и внимательно рассматривал громадный простор, который открывается только с такой вот высоты. Все было знакомо глазу, давно привык Веселок после прыжка шагать по вязким низинам, греметь плитами полированного тысячелетиями камня, с трудом переваливать через мохнатые, в разноцветных мхах, древесные трупы. Но сегодня важнее было другое — научить этой нелегкой привычке новичков. Они пришли на смену Юрке и должны быть не хуже его. Они должны научиться любить тайгу...
— Смотри, — тронул пилот Елкина за плечо, — кажется, горит.
Над лесом вставали слабые еще дымы занимающегося пожара, и Елкин обрадовался тому, что загорание незначительное и молоденькие парашютисты вряд ли собьют оскомину на первом же в своей жизни лесном пожаре.
— Приготовиться!
— Родька, — шепнул Веселок, — пойдешь первым, а я — замыкающим.
Дождавшись у раскрытого люка взмаха руки летнаба, Родька ободряюще крикнул:
— Ну, шанежки, до встречи!
Его купол косо ушел к земле.
Все еще трудно уходили ребята в прыжки, в царство облаков, пронзительной сини и необъятной земли. Наконец ушли.
Сразу же за утесом с палубы теплохода открывается небольшая, совсем даже крохотная, пристань. Пристанью называется она у деревенских ребятишек, а если по-настоящему, то просто сухогрузный плашкоут, на нем из соснового теса избушка, два ржавых кнехта, вот и вся пристань.
От самой воды начинается высокий берег, густо поросший рябиной и молодым дубняком, так что в летнюю пору дома деревеньки не враз и приметишь.
|
