Ты думаешь, Юрка не трусил? Да он... Но он теперь герой. Герой! — крикнул Славка, и в это мгновение Веселок ударил его по лицу. Ударил несильно, скорее толкнул, по Славка от неожиданности качнулся назад и опрокинулся на спину. Веселок, опираясь па суковатую палку, с трудом поднялся и увидел изумленные 
Славкины глаза.
— Молчи про Юрку, — закусив губу, тихо сказал Веселок, — лучше молчи. Шуруй в педагогический и молчи. Всю жизнь молчи. Тебе нельзя его имя вслух произносить.
Отвернувшись от Славки, оп заковылял к палатке.
Прошли тучи над перевалом и полыхнули плотным, осадным дождем. Надолго повисли дождевые струйки. И листья пробрали, и мох прошили, и заструились по камням ручьи. Прошлось мягкими лучами солнце по ветвям ельника, н каждая игла засветилась, словно цвела изумрудинами росы. Дрогнули сопки и закачались в сизом испарении, повис, как на привязи, над роскошной поймой реки одинокий ястреб. А облегченные тучи пустились в нескончаемый дрейф к северу, туда, где поднимал тяжелые валы Тихий океан.
На Сихотэ-Алинском хребте неподвижно стоял седогривый пантач-изюбр. Он с опаской смотрел на чернуто пустыню выгоревшей тайги. Но там, дальше, куда был устремлен его взор, пенилась в зеленом золоте тайга. Где-то там бродили томящиеся самки.
Чистый солнечный день занимался над поселком. Напарившись с вечера разлапистым березовым веником в баньке, напившись кваску с хреном, дед Захожий ранним утром бодро выскочил в огород. И такая благодать снизошла на него от всего привычного, близкого, что захватило дух.
Стоял дед Захожий в своем огороде и видел красноватый с утра диск солнца, и росинки, пересмехаясь, подмигивали ему из травы. Стоял, и очень хорошо ему было так вот просто стоять. Приседая па побитых ревматизмом ногах, охал от боли и клялся в душе в тайгу более нос не совать. А сам глядел окрест и радовался тому, что нигде не курится ядовитое облачко дыма и широко и вольготно легким дышать.
Пошли с того дождя в лесах отменные грибы. Как ель, так и белый гриб, а то и боровик-еловик, иод кедром рыжик да лисичка, а под прочими деревьями — все, что душе пожелается. Целыми семьями уходили в леса по грибы. Но чтобы спичку горящую кто-нибудь бросил или окурок тлеющий — упаси бог. На многие километры тянулась выгоревшая тайга: ни птиц, ни зверя не встретишь, ни белки, ни ореха не промыслишь. Не только взору, а и сердцу тяжело.
Высоко над сопками, над синими лептами рек, прошивающими нарядный убор тайги, летел патрульный Ан-2. Развернувшись над драгой золотоприискателей, самолет пошел северным маршрутом, и все чаще стали проплывать серо-золотистые гольцы, глубокие распадки, бесконечные хребты да мари. Легкий, южный ветер гнал редкие клубы облаков, и они медлительно скользили высоко над самолетом.
Положив карту на колени, Елкин прокладывал маршрут и что-то тихо бурчал себе под нос.
— Вот история, — обернулся он к плотно сидящим парашютистам и улыбнулся. — Грищенко прыгать запросился. Два месяца па пенсии отсидел и говорит, что больше не может. Я ему и толкую, ты, мол, медкомиссию не прошел, к прыжкам допуска не имеешь, а он свою линию гнет. Пошли к Семову, а тот и добавил, что прививки, мол, дорогой наш старший инструктор, не делал. Так он что отчубучил, Грищенко? Написал заявление, принимайте, мол, на общих основаниях на курсы парашютистов.
— Это Грищенко-то курсантом? — изумленно хохотнул Родька, хлопая себя по коленям. — Вот так тюлька с маринадом. Ты слышишь, Веселок?
Молоденькие парашютисты, лишь недавно отпрыгавшие на тренировках, для которых Грищенко все еще был бог и царь, с изумлением смотрели па Елкипа.
Веселок слушал Елкина, а сам присматривался к новичкам и неожиданно заметил, что они разом как-то повеселели.
