— Язви их, — чертыхнулся Савелий, — да что это они заладили, одних девок всем селом прут. Или мода такая пошла, как на штаны?
— Три восемьсот, — сообщила Светлана, — хорошенькая такая, толстенькая.
— Нинка-то сильно мучилась?
— Что вы, дядя Савелий, если бы всем так приходилось...
— Такой дуре чего не рожать, — усмехнулся Савелий, — она ведь что в длину, что в ширину одинакова будет. У нее и молока, поди, на троих достанет. Ты поэтому и опоздала?
— Ну да. — Светлана зацепилась крючком за брюки и с испугом покосилась на Савелия.
— Дай-ка, помощница, — недовольно нахмурился Савелий и большими, с набухшими венами руками ловко отцепил крючок. — Ты что же, и рожать через ширинку будешь?
— Скажете тоже, дядя Савелий. Вот вы бы попробовали в платье походить.
— Еще чего, — даже засопел от возмущения Савелий, — только и осталось... А твой-то беркутом с мостика смотрел, куда там — орел! — В голосе Савелия была плохо скрываемая насмешка, и Светлана покраснела, словно уличил ее старый шкипер в чем-то нехорошем. И в то же время она радовалась тому, что Савелий хотя бы таким образом вспомнил о Володе, и уже за одно это она была благодарна ему.
— Ладно, я пойду. — Светлана выпрямилась и, закинув руки за голову, сладко потянулась.
— Смотри, — уже с теплотой в голосе сказал Савелий, насаживая на крючок жирного земляного червя, — дохороводишься ты с ним. То ли у нас своих ребят мало...
Светлана почти взбежала на берег и, запыхавшись, приложив руку к сердцу, оглянулась на пристань. Над избушкой Савелия вился синеватый дымок, наверное, готовил он себе уху на завтрак из вечернего улова. С высокого берега плашкоут казался совсем крохотным, но, залитый солнцем, он светло отражался в воде, и Светлане казалось, что такая же светлая и чудесная жизнь у нее впереди.
Она любила эту пристань, по-своему любила и ворчливого, вечно чем-то недовольного Савелия.
