Внезапно он вспомнил о ноже и удивился тому, как это раньше не додумался перерезать стропы. Юрка потянулся за ножом — его но было на месте. Юрка заспешил,
начал лихорадочно выпутываться из лямок, но не успел. Теряя сознание, задыхаясь от дыма, он вобрал в себя неимоверный звон, чистый и высокий. Так звенит первый лед на озерах, так звенит вечная тишина.
Высоко над сопками, над перевалом повисли легкие мазки перистых облаков, они ширились и тянулись куда- то к югу. К вечеру поплыли над тайгой более низкие и плотные облака. Они шли сплошной чередой, перемешиваясь с дымом, и тени их легко покрывали многие десятки километров. Утром еще ничего не было, но вершины дальних сопок скрылись за нагромождением кучевых облаков. С севера близился нарастающий гул большой грозы. Он прокатывался над лесами, увязал в глубоких ущельях, глухо рокотал среди камней. Каждая игла и каждый лист деревьев напряженно затихли в ожидании дождя.
И дождь пошел...
Мокрые, оборванные, ведя в поводу лошадь, выбирались Митрич с Савелием на перевал. Необычайно свежо и чисто было в тайге после прошедшего дождя. Отгремел гром, и небо сразу же посветлело. Истинно по народному присловью: «Быть бы ненастью, да дождь помешал». Проклюнулись ночки черемухи, чистой сквозной зеленью покрылась лиственница, а рядом — стена черных деревьев, век бы не видеть такого...
— Митрич, — жалобно скулил Савелий, поминутно дергая опаленную бороду, — да поимей ты сердце, не нарочно же я, вот истинный крест тебе. Почитай, на шестой десяток перевалило, а ты меня куда собираешься выдать, а?
Сгорело недостроенное зимовье, и сами они чуть было не отдали богу душу, прихваченные с трех сторон пожаром, да вовремя выбились из плена, спустившись по руслу ключа. Два дня отбивали пламя от ядреного кедрача и отстояли. Савелий трудился не на яшвот, бороду было начисто огнем снесло, да все одно прощения ему не было.
