Тщательно облизав ложку и сполоснув чашку кипятком, Митрич сменил подгоревшую вилку у костра, упрятал продукты под кусок брезента и достал холстяной мешочек с боеприпасами.
— На медведя собираешься? — криво усмехнулся Савелий, по привычке заваливаясь на спину. — Так он теперь не в теле.
— Блажной ты, паря, — удивленно позавидовал Митрич, из-под лохматых бровей сумрачно и долго посмотрев на Савелия, — благодать тебе, попил, поел — и нету дел.
— Неверно толкуешь, Митрич. Благодать, это когда с бабой да в кровать. Но я и к бабам не охотник. Равнодушны они мне. Все одно как нету. Я мыслить люблю.
— О чем же, если не секрет?
— Почему — секрет, никакого секрета. А мыслить я люблю о всяком. — Савелий приподнялся на локоть, мечтательно сощурил черные глаза и продолжал с усмешечкой: « К примеру, о нас с тобой. Что мы есть? Кто мы такие? И вот по моему разумению получается, что самые обыкновенные козявки. Рубим с тобой зимовьгошку, а зачем? Чтобы охотник зимою шкуру со зверька мог снять, чтобы тепло и уютно ему было? Так я тебе скажу: пусть он себе уют сам создает. Ты вот все поспешаешь, горячишься не в меру, а я спокойно себе живу, а что в корне получается? Один и тот же червяк нас потом источит.
— Тебя-то быстро угрызет, — Митрич набивал патронташ золотистыми, приятно тяжелыми патронами.
— А это еще почему?
— А потому, что ты телом и духом порыхлее меня будешь, а рыхлость, ее, брат, любая тля берет, — Митрич поднялся, легко перебросил ружье за плечо и споро зашагал от костра.
Савелий лежал без сна, и муха, устало кружившая над ним, обозлила его вконец. Оп все примерялся ухватить ее с лёта, но каждый раз мазал и все больше распалялся. Наконец муха упала в круяску и нудно зажжала, потонув в сладком по самое брюхо...
Во сне Савелия угораздило попасть под суд. Судья, хлипкий и лысый человечишко, долго и нудно зачитывал приговор, а Савелий никак не мог уразуметь, в чем его обвиняют. Но с каждым словом приговора он все более проникался чувством чего-то ужасного, неотвратимого.
