Дрогнули лохматые еловые лапы, и шум, уже не ласковый, а тревожный, пошел гулять по лесу.
Сдуло с костерка золу, унесло куда подальше и оголило бурые угольки. Затем выдулась из костерка искра, метнулась в траву, да тут же и погасла. Но словно дорогу указала: зачастили искры, а там и уголек с боку па бок ворохнуло ветром, докатился он, вспыхивающий жаркой сердцевиной, до старого замшелого пня и приостановился. Вскоре мох задымился, раздулось маленькое пламя и, треща и покачиваясь, начало жадно лизать сухие кромки дупла. Через час на месте пня встал плотный сноп огня. Без труда опалив траву, он добрался до прелых листьев, и потянулись тоненькие огненные ручейки к тайге.
Старый сохатый, оторванный от лежки подозрительным шумом, обогнул сопку и в переитителыюсти остановился на краю небольшой поляны. Подняв голову, он чутко прислушивался к шорохам тайги. Но все звуки были привычными и не таили в себе опасности. Почти у самых его ног тихо струился горный ручей. Он опустил голову и осторожно стал чесать переднюю ногу. И вдруг сохатый заметил красные блики, беспокойно мечущиеся в воде, и тут же на пего пахнуло горячим дымом. Сильно всхрапнув и вскинув голову, животное, оскальзываясь на камнях, могучими прыжками бросилось прочь от страшного места...
— Гли, никак тайга занялась, — тревожно проговорил Митрич, выставляя громадную ладонь козырьком над глазами.
Савелий, перекинувшись со спины на бок и посмотрев в том же направлении, проворно вскочил на ноги.
— Точно. Горит родимая! Митрич покосился на него, а самого словно холодком обдало: Савелий растерянно дергал себя за бороду и норовил убежать взглядом.
— Ты, тово, Савелий, ладом ли костерок притушил?
— А то как же. Не впервой...
— Смотри, в случае чего порток рассчитаться не хватит. Горит-то в аккурат в той стороне.
— Мало ли чего, — обрел уверенный голос Савелий, — народу ноне по тайге тьма шастает.
