Весна, долго сдерживаемая холодами, теперь была во всей своей красе

— Охо, Митрич, славный чаек получился, — широкоплечий крутолобый мужик, с окладистой бородой, широко ложившейся на грудь, потянулся к законченному котелку с чаем. — В самоваре-то чай потише нашенского будет, — не скоро ответил Митрич, прилаживая к поясу ножны. Мысль о чае, очевидно, Митрича заинтересовала, и он продолжал: — Самовар-то за счет чего берет? За счет металла. Скажем, медный самоварчик, но это когда было, а теперь сплошные сплавы пошли, от них ни вкуса, ни смака, одна накипь. Да и чайники нснешные уже не те — эмаль, дрянь посудина, а вот котелок — ничего. Медь, она кипятку чувство сообщает, а тут еще дымом обдаст да таежным воздухом обнесет, вот и секрет весь. — Ишь ты, профессор, — усмехнулся в бороду мужик. — Чего? — Профессор, говорю, но чаю. Складно брехать наловчился. — А че брехать-то, — новел широкой бровыо Митрич, — ты, почитай, птаха залетная, а я всю жизнь по этой тайге троплю, а в тайге без чаю — погибель. Они долго молчали. Маленький костерок, вздутый лишь бы чай вскипятить, начал сникать и уже подернулся было серой пыльцой золы, да бородач ворохнул его суком, подбросил сушняка, и треск веселый по поляне пошел. Конь, что пасся неподалеку, вскинул голову, нервно подергал верхней губой. — Оголодал, — покосился бородач, — по овсу соскучил. — Ниче, — Митрич выплеснул из котелка гущу и с помощью ремешка ловко приспособил его к огромному вещевому мешку, — одна майская роса коням лучше овса. Весна, долго сдерживаемая холодами, теперь была во всей своей красе: заголубели леса, и дружно началось облиствение. Радостно и привольно в лесу после долгого зимнего застоя, по-весеннему чист и струен воздух, и по утрам можно углядеть его потоки, в которых дымные полосы от восходящего солнца встают столбами. Рябина лист пустила, и сравнялись, загладились голые пятна на вечнозеленом фоне хвойных деревьев. Местами и береза одеваться начала, и Митрич все это примечал и радовался грядущему лету. Ему не терпелось побыстрее добраться в верховья Тумнинки и впрячься в работу, но медлительный Савелий частил с перекурами и норовил утрами подольше поспать. — Рябина в этот год с цветом не торопится, — прикурил Митрич от уголька, — осень знатной должна быть, долгой. Побелкуем еще и по чернотропу. Главное — с зимовьюшками управиться в срок. — Успеется. До осени времени о-го-го. — Не скажи, — нахмурился Митрич, и морщины плотно легли к переносью, — там гриб, ягода пойдут, на них тоже план определяется. — Обойдемся, — с усмешкой обронил Савелий и сладко потянулся, заваливаясь на спину. Митрич с завистью услышал, как по его ладному телу пошел здоровый треск. И, раздражаясь, заранее знал, что Савелий начнет уговаривать погодить, сердито сказал: — Выстелился, язви в душу, так мы и к завтрему не добредем. — Успеется, Митрич, успеется, — лениво откликнулся Савелий, вздернув бороду к небу и блаженно прикрыв короткими ресницами плутоватую беготню зрачков. Митрич поднялся, шагнул к коню и, поймав его за недоуздок, ловко освободил от пут передние ноги. Завьючив коня и прихватив ружье, он уже па ходу, не оборачиваясь, сказал Савелию: — Костерок-то притуши, да ладом, поаккуратней. — Знамо дело, — Савелий сел и, не открывая глаз, ошалело мотнул головой. Тишина и покой в тайге: пи игла не шевельнется, ни лист не вздрогнет. Все погружено в вязкую дремоту. Даже птицы поугомонились, и лишь дятел снует по дереву, но долго ничего интересного для себя но находит и скользит, падает между деревьев, густых ветвей, уходит к следующей сушине. Но вдруг подул легкий ветерок, и занялся лес едва уловимым шумом. Пробежал ветер по вершинам деревьев и вроде бы притих, но тут же еще раз пах- пул, да покрепче.