— ...Привет, Веселок, — настиг его голос у самого авиабазы.
— Живи богато, — ответил он, пояшмая крепкую Юркину руку.
— Как настроение? — спросил Юрка.
— Сырое.
Их глаза встречаются, и в них много тоски. Но Веселку сразу становится как-то легче дышать: в Юркиных глазах он увидел свои сомнения.
Три месяца сидели они с Юркой за одним столом на курсах, три месяца присматривались друг к другу, но дружбы между ними так и не возникло. Почему? Кто его знает. Тайно они симпатизировали друг другу, но для настоящей дружбы этого, очевидно, было недостаточно. Какое-то звено упрямо выпадало из цепи их взаимоотношений, и только сегодня, глядя в Юркины глаза, Веселок понял, что они могут отыскать это звено.
— Сегодня забудьте все, что вам говорили на курсах. Забудьте теорию, размеры купола и длину строп. Забудьте папу и маму, начальника авиабазы и сорок рублей получки. Забудьте все это, и вы станете парашютистами. — Старший инструктор Федор Иванович Грищенко категорически рубит ладонью воздух перед собой. Никогда в жизни не видел Веселок столько энергии в одном человеке. — Учтите, — продолжал Грищенко, — на землю у вас будет только один путь — с парашютом, иного пути нет.
Двенадцать пар глаз следят за каждым движением старшего инструктора. Пролетят годы, забудутся эти тревожные часы, снесут ветхое помещение авиабазы, а Грищенко и его рубленые фразы будут жить в них как некая клятва парашютиста.
— Первый прыжок — ерунда, — Грищенко насмешливо смотрит в повеселевшие глаза ребят. — Страх здесь бараний. Вы еще ничего не соображаете и бояться будете пространства. Труднее позже, па переломном прыжке. Вот здесь страх осознанный, под ним практика первых прыжков. Но, однако, жить можно и после него. Я — живу. Сорок лет живу и двадцать из них прыгаю.
Как и все, Веселок внимательно слушал Грищенко, и какая-то неведомая сила просыпалась в нем. Он ловит себя на том, что туго стискивает кулаки, и ему хочется сейчас, по медля ни минуты, шагнуть в распахнутый зев самолетного люка.
