— Его здесь хотя бы удержать, не пропустить в геевский строевой лес. Нам обещают Ми-4 и людей, но ведь только обещают, а пожар не ждет.
Глюк упрямо свел к переносице широкие черные брови, хрустнули пальцы руки, опирающейся на стол.
Вовка лежал па койке и задумчиво смотрел в потолок.
— Николай, — вдруг сказал оп, — сколько тебе лет?
Глюк остановился посреди комнаты и удивленно посмотрел на Вовку.
— Двадцать семь. К чему это ты?
— На два года старше, — словно не слыша, протянул Вовка. Он резко сел в постели и уставился на Глюка черными цыганскими глазами. — А ты не боишься когда-нибудь спикировать в это чертово пекло?
— Бывает, что и боюсь, — спокойно ответил Глюк.
— Я вот тоже боюсь, — вздохнул Вовка, — особенно, когда горящие палки бьют в брюхо, а ты кричишь: «Давай ниже, ниже давай!»
Они помолчали, через стенку было слышно, как в радиорубке Сеня работал на ключе. Вовке хотелось сказать еще что-то такое, отчего бы исчезла неожиданно нахлынувшая грусть. Хотелось признаться в том, что он очень любит стихи и скучает но большому городу и еще по любимой девушке, которой у него пока нет. Но Глюк, наверное, ничего бы не понял, вернее, но услышал. Он жил пожарами, и Вовка удивлялся его способности целиком отрешаться от мира ради работы. Ранней весной, когда Вовка впервые увидел Глюка и когда еще не было загораний, это был почти легкомысленный человек, умеющий лепить фигурки из глины и задавать удивительные головоломки на спичках. Со спичками он не расставался, а теперь...
— Куда девался Веселок? — угрюмо спросил Глюк, — вот тебе и «пешке давай».
Открылась дверь, механик молча махнул рукой. Через десять минут низко над поселком в сторону Кузнецовского перевала прошел красный вертолет.
Веселок был потомственным горожанином. Родился и вырос на одной из окраинных улочек Хабаровска.
