Поднимается из-под комля. Этак сердито посмотрел на меня, мотнул головой и пошел шажком. Я так и присох к дереву. При мне топорик был да нож. Перебежал я лесину обратным порядком, да и дал крюка без малого в пять верст. .Выскочил к лагерю, там люди копошатся, вертолетную площадку готовят, а у меня грудь ходуном — туда-сюда,
туда-сюда. Во как, паря.
Помолчали. Старик снял котелок и с широкой ладони сыпанул в него лавровый лист вперемешку с перцем.
— А ты что же, паря, один с самолета сиганул? — спросил старик, зачем-то накрывая котелок фуражкой.
— Один, — ответил Веселок, — остальные на другой пожар раньше прыгнули.
— Ну и дурак, — заключил старик, — а если б случилось что-нибудь? Непорядок. В тайге один человек — ничто. И начальство у тебя дураки. И на пожар один пошел, — все так я бурчал старик, колдуя над котелком. — Мухомор! Черт дырявый, уха поспела.
Спустя несколько минут из палатки выбрался растрепанный мужичок. Широко зевнув, он напялил на голову шапку с красным верхом и, спотыкаясь, пошел в кусты.
— Приспичило, — тонко хохотнул дед.
Веселок невольно улыбнулся, от недавнего зла и следа не оставалось.
По чистому небу метались красные блики. Над сопкой вставало багровое зарево, окутываясь клубами розового дыма. В той стороне слышался неясный шум, треск падающих деревьев, и острые блики пламени, казалось, дотягивались до мутных и зыбких звезд.
Машина шла с прииска. За десятки километров было видно два огненных мечущихся глаза на Кузнецовском перевале. Они бросались из стороны в сторону, пропадали и наконец исчезли с тем, чтобы через час появиться в поселке. Машина вывозила дневную смену. Глядя на эти далекие фары, Глюк неожиданно вспомнил разговор с директором леспромхоза.
— Без ножа режете, Николай Васильевич, — говорил начальник из-за стола, недовольно морща круглое личико, — конец месяца, у нас план горит...
— А у нас тайга горит, — перебил начальника Глюк.
